Переводы

We are up before dawn, we slip our cloaks on, our uniform sparkles quite as a dragon slough, then we make our way to the Westland, the burning stone is the pavement for us, and for each—an insipid pone and a bottle of water, and sword. That is all, enough. So we’re going uphill over stormy impetuous stream, while a poisonous smoke from the gorges causes eyes to smart, nature’s growing cold, we are ready to strike the beam, but a purpose to hunt a dragon in spite of dim and of awful conditions heats up every frozen heart. Six of us are the brigands, born natural gibbet guys, three of us are the burglars: the jail is home, sweet home, three of us are heart-broken—it’s nothing to miss: no ties. As for me, I’m so scared, my smile is curved and wry, cause I’m thirteenth, pathfinder and guide, such a little bom. But nobody knows what is dragon and how he looks, I heard he may change his appearance, color, size, he can turn into human or bird, into bush or brook, so at times he forget what he is—but he doesn’t rook, it’s a fact that he lives like in fog, non-transparent ice. Every morning we find his traces in our camp, our sentries forget what they’re doing during night, our flag is misfortune plus victory; we are tramps, our slumber is troubled, flea-bags are torn and damp and the wayside stones never saw such a wight. So I make a campfire, cause I’m ready to work a lot, I can make a fire while raining: it is my lore. In my dreams I’m a blaze-depot, I’m a flamepot, I awake with a scream and I drink like a sordid sot. And my flight was high, and my claws were sharp and hot, and my scaly fell nagged: “What are you waiting for?”

Мы встаем до света, накидываем плащи из искристой драконьей кожи, берем мешки и идем на запад, пока раскаленный щит поднимается над землёй, и ледок трещит под ногами, и тонко пищит москит. Мы ползем среди гор вдоль маленьких бурных рек, ядовитый дым из расщелин нам ест глаза, с каждым днем холодает, браге нас не согреть. Мы идем добывать дракона, возможно, треть или даже две трети из наc не придут назад. По шести из нас плачут виселица и кол, трое — мрази рангом поменьше, их ждут в тюрьме, у троих — разбиты сердца: всем идти легко. Только мне так страшно, что целый день в горле ком. Я тринадцатый — проводник, знаток этих мест. Мы не знаем толком, каков из себя дракон. Я слыхал, он, как только хочет, меняет вид: может стать человеком, птицей, кустом, рекой, он и сам иногда забывает, кто он такой, и годами живет в тумане, как будто спит. Мы находим с утра на стоянке его следы, часовые не помнят ночи, но все дрожат, мы идем под флагом победы в узде беды. Вдалеке то и дело виден багровый дым, придорожные камни трещат, отпуская жар. Я вожусь с костром, я могу развести костер из любой древесины и под любым дождем. Мне сегодня снилось: огонь из меня растет; я подскакивал с криком, пил воду и щеки тер. И полет был высок, и коготь мой был остер, и сухая шкура шипела «Чего ты ждешь?»

I'm lazybone and my name is Tom, unlucky cat, a discordant tone, The greatest talent to catch a stone with my unsuccessful head. Your name is Jerry, a little trash, you have a skill to contrive a crash Upon my head, you are vile and brash, and sometimes a little mad. We’ve settled down in Texas state, somewhere on Houston tectonic plate, And viewers make us a perfect rate from five then to six o’clock. You tear my moustache out and I entice your nose with a poisoned pie, We’re bored with it, but we are to vie: spectators don’t think it’s mock. The yard is littered with trip-wire mines, large-toothed cattraps, carnivorous bines, But we are friends, cause we only mime this enmity, hatred, spite. So each of us gets a weekly cheque, though a scriptwriter forgot to check That Jerry’s a very short-lived chap, for him it’s a flying kite. So hope’s concealed in a droll grimace, in every jump, the eternal race, Without pathos in random phrase, in this everlasting fun. You make a snare with a machine press, we turn a house in junk and mess, We run: it seems that there is no death we are therefore we run

Я буду, конечно, бездельник Том — не самый удачливый из котов, Умеющий вляпаться, как никто, в какой-нибудь переплёт. Ты будешь Джерри — грызун и дрянь, известный умением кинуть в грязь И изворотливостью угря; коварный, как первый лёд. Мы будем жить для отвода глаз в каком-нибудь Хьюстоне, штат Техас, И зрители будут смотреть на нас с пяти часов до шести. Ты выдираешь мои усы, я сыплю мышьяк в твой швейцарский сыр, И каждый из нас этим, в общем, сыт, но шоу должно идти. Весь двор в растяжках и язвах ям, вчера я бросил в тебя рояль, Но есть подтекст, будто мы друзья, а это всё — суета. Нам раз в неделю вручают чек. Жаль, сценарист позабыл прочесть, Что жизнь мышонка короче, чем... короче, чем жизнь кота. Надежда — в смене смешных гримас, в прыжках, в ехидном прищуре глаз, В отсутствии пафосных плоских фраз, в азарте, в гульбе, в стрельбе... Ты сбрасываешь на меня буфет кричу от боли кидаюсь вслед бегу и вроде бы смерти нет а есть только бег бег бег

That’s ok, I say. That’s ok, then I say to you—I accept your ruthlessness: you have reasons. But imagine, please, that I’ve paid my due and I’ve found another business. I’ll be truthful, I’ll greet you whenever we meet, I’ll bow low to you, I’ll be safe and useless. It is quite impossible, nowise, they answer me, we can’t maintain your life, excuse us. That’s ok, I say. That’s ok, then I say to them—I throw up the towel, decrease and narrow, I become inaudible, invisible and than I conceal myself in a kind of a burrow, I am meek and mild, only “yes” and “aye,” I become a landscape, unapparent, pure… We can’t possibly do it, they say. Good bye: full surrender and total death, be sure. That’s ok, I whisper—it’s nothing at all to save, I’m aware that I’m a spot, an illness—let’s concede I ride roughshod over myself, let’s concede I stoop to beg for forgiveness! For the sake of your women, children, cripples—belay!—you can't get any sense out of me, my dear! No, they answer. No quarter, no respites, no delays: such model as you must finally disappear. That’s ok, I say, what of it?—we’re at the ring—make a lot of attempts, benefit is zero. In this case I’ve to show you and your foolish king such a bearded trick, feigning I’m a hero. I’ve to launch to the Universe your lousy corpses hash, then reducing you to a stardust status—if you think that I like it—it’s your mistake, your trash, but you’ve forgot all the rules and statutes. One-two-three. Straight line as a cord. Telescopic sight, a flash: fly, my barrel leaver. I am terribly bored with it, my Lord. I'm terribly bored, would you believe it?

Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу понять я. Но допустим, что я отрёкся от моего труда и нашел себе другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, что я вам враг, буду низко кланяться всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе жизнь мы никак не можем. Хорошо, говорю. Хорошо, говорю я им. Поднимаю лапки, нет разговору. Но допустим, я буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь в щёлку, в нору, стану тише воды и ниже травы, как рак. Превращусь в тритона, в пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная сдача и смерть, ты понял? Хорошо, говорю. Хорошо же, я им шепчу. Все уже повисло на паутинке. Но допустим, я сдамся, допустим, я сам себя растопчу, но допустим, я вычищу вам ботинки! Ради собственных ваших женщин, детей, стариков, калек: что вам проку во мне, уроде, юроде? Нет, они говорят. Без отсрочек, враз и навек. Чтоб таких, как ты, вообще не стало в природе. Ну так что же, я говорю. Ну так что же-с, я в ответ говорю. О как много попыток, как мало проку-с. Это значит, придётся мне вам и вашему королю в сотый раз показывать этот фокус. Запускать во вселенную мелкую крошку из ваших тел, низводить вас до статуса звездной пыли. То есть можно подумать, что мне приятно. Я не хотел, но не я виноват, что вы все забыли! Раз-два-три. Посчитать расстояние по прямой. Небольшая вспышка в точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, как надоело.

A weary poet named Gumilev had got a conclusive bunt; For charming Africa then he left to practise a lion hunt. Revenge, my lions, for woman’s pride, for coldness of covert glance, For shameful partings and mental gride, for meetings without chance. Imagine, reader, a lifeless sand, a torrid savannah heat: А poet levels a rifle and accomplishes a mortal hit. It is a jerk plus an awful pang, a terrible kindred dole; You’re a scapegoat, my lion—bang!—acting a grievous role. As love can’t vanish without tracks reversing only its sign, So it becomes a puzzle of wrath, disgrace and offensive wine. An ill-fated love tries to turn the earth over its round bum, Blind as an evil giving the birth to the falsehood & hum. As a bee-keeper adores his bees, Master is fond of us— But the reciprocal feeling is scanty as pristine jus. Here’s the reason for endless hues, slaughters & swear oaths, Cause he can love either me or you—shooting however both. What can I do?—you're just the same, falsehood became your craft, But I have nothing to vent my shame—even a lion stuffed. So as my conscience becomes so thin, I’ll take a pair of gats And (the creator forgives my sin)—I will be shooting cats. My love, take pity on pussy cats! They can’t shoulder your blame— Without you I become so bats, too weak to achieve my aim. So why for not to transgress the law & not to exceed my dose Of violence (please, don’t be angry, Lord)—I will be shooting crows. My love, take pity on clever crows! They haven’t to take your guilt Upon themselves; you’re a like a rose: your thorns are nicely gilt. Мy anger is strong, my honour is mean, I’m healthy, my thoughts are brief — That’s why (my homeland should pardon me)—I will be shooting thieves. My love, take pity on poor thieves! They have to obtain some food, The night is dark, and slippery eaves can plunge into sullen mood. Please take compassion upon the world, which I’ll take vengeance on For lies, for hatred, for spite unfurled, for me—insulted and lone. My love, take pity on pussy cats, who bask themselves in the sun, My love, take pity on mice and rats, on thieves, on children and nuns, On my disheveled and stupid head, and on—it’s my final call— The world which hangs by a subtle thread, that ties us once and for all.

Когда бороться с собой устал покинутый Гумилёв, Поехал в Африку он и стал охотиться там на львов. За гордость женщины, чей каблук топтал берега Невы, За холод встреч и позор разлук расплачиваются львы. Воображаю: саванна, зной, песок скрипит на зубах… Поэт, оставленный женой, прицеливается. Бабах. Резкий толчок, мгновенная боль… Пули не пожалев, Он ищет крайнего. Эту роль играет случайный лев. Любовь не девается никуда, а только меняет знак, Делаясь суммой гнева, стыда и мысли, что ты слизняк. Любовь, которой не повезло, ставит мир на попа, Развоплощаясь в слепое зло (так как любовь слепа). Я полагаю, что, нас любя, как пасечник любит пчёл, Бог недостаточной для себя нашу взаимность счёл, — Отсюда войны, битье под дых, склока, резня и дым: Беда лишь в том, что любит одних, а палит по другим. А мне что делать, любовь моя? Ты была такова, Но вблизи моего жилья нет и чучела льва. А поскольку забыть свой стыд я еще не готов, Я, Господь меня да простит, буду стрелять котов. Любовь моя, пожалей котов! Виновны ли в том коты, Что мне, последнему из шутов, необходима ты? И, чтобы миру не нанести слишком большой урон, Я, Создатель меня прости, буду стрелять ворон. Любовь моя, пожалей ворон! Ведь эта птица умна, А что я оплёван со всех сторон, так это не их вина. Но, так как злоба моя сильна и я, как назло, здоров,— Я, да простит мне моя страна, буду стрелять воров. Любовь моя, пожалей воров! Им часто нечего есть, И ночь темна, и закон суров, и крыши поката жесть… Сжалься над миром, с которым я буду квитаться за Липкую муть твоего вранья и за твои глаза! Любовь моя, пожалей котов, сидящих у батарей, Любовь моя, пожалей скотов, воров, детей и зверей, Меня, рыдающего в тоске над их и нашей судьбой, И мир, висящий на волоске, связующем нас с тобой.

There’s something eternal I’d like to forget— A beginning, of course—your surmise is unerring. Such a healer as time can erase it (not yet), Can destroy it and raze to the ground, so tearing Is my howl. So leave me, I’m dangerous; my Irreversible hatred is nursing a grievance… It is hatred, the hatred, my hatred & spite, Ever meaningless, blind and unfit for a penance. That’s a hatred who can (du Maurier doesn’t err) Wipe a love off the map, strike without an answer; It’s an anger—unshaven as horrible terr, As a cry in the void, a monogamy cancer, Incorruptible—more than your very old friend, Invariable—more than sidereal fire— At the point of a sight, from beginning to end — Take it now, my beloved, that is what you desire. Let me burn it for good, cause what's lost—so is lost— Let me spot the wormholes and the flaws nearly hidden; Let me find a foretoken, a presage—ex post, And remember the trifles—unasked & unbidden— That corrupted such blissful and wonderful days… Let these days to the back, overshadow them fully— To forget our happiness, leaving delays, Expectations and partings, so wild and woolly, To forget the delight leaving only the sin, And the smell of the hotel disgusting wallpaper… I am ready to burn this inconspicuous inn— Every room of this inn is a kind of a gaper. Let me live, let survive. Don't come nearer to me Till the beams of my heart are reduced into ashes, Till the smoke settle down. Not to speak, not to meet— Not for me, not for you, no dynamics, no dashes. Come to see me in future, indistinct and vague. It’s a skull watching murderer’s mirror reflection, Or a pilgrim who enters a city of plague After centuries past can’t pick up an infection.

Кое-что и теперь вспоминать не спешу — В основном, как легко догадаться, начало. Но со временем, верно, пройдет. Заглушу Это лучшее, как бы оно ни кричало: Отойди. Приближаться опасно ко мне. Это ненависть воет, обиды считая, Это ненависть, ненависть, ненависть, не Что иное: тупая, глухая, слепая. Только ненависть может — права Дюморье — Разобраться с любовью по полной программе: Лишь небритая злоба в нечистом белье, В пустоте, моногамнее всех моногамий, Всех друзей неподкупней, любимых верней, Вся зациклена, собрана в точке прицела, Неотрывно, всецело прикована к ней. Получай, моя радость. Того ли хотела? Дай мне все это выжечь, отправить на слом, Отыскать червоточины, вызнать изъяны, Обнаружить предвестия задним числом, Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны и грозили подпортить блаженные дни. Дай блаженные дни заслонить мелочами, Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни Бесконечные пытки с чужими ключами, Ожиданьем, разлукой, отменами встреч, Запашком неизменных гостиничных комнат... Я готов и гостиницу эту поджечь, Потому что гостиница лишнее помнит. Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока Не подернется пеплом последняя балка, Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка, Ни тебя, ни себя — ничего мне не жалко. Через год приходи повидаться со мной. Так глядит на убийцу пустая глазница Или в вымерший, выжженный город чумной Входит путник, уже не боясь заразиться.

Here’s a table, a letter on table’s plane And a pleasant light in this cosy room, There are no disturbances, no one’s slain, There is no a reason for feeling gloom. Neither skilled inspector, nor mythic Norn Will be able to find an evil maze, But the letter-cover is athwart torn— As a mark of discomfort in any case. But you see: the terrestrial axis heels, Chamber floor careens, window glasses jingle, While everything's rolling without wheels, And the strongholds break down, collapse and sprinkle, But the sentence’s order is changed and frigged, And the metre limps, bending every line: Like a childish handstyle—as nice, as strict— Endows slender buildings with its incline. Then the Birnam Wood tears up its roots From the musty ground and rotten leaf And then marches forward, while a gale toots, Stops at nothing cause there’s no things to leave. Then a water king rises up his head Turning oil tank into little ant, And the greatest glaciers are all ahead While the climate changes and snow-slips descent. Oaths fall apart at the seams this day. The turmoil of war and a lava flows. An old scar is bleeding in such a way— An old scar closed up many days ago. The breakup of families, life collapse, Irreversible change of the skyline width— That is it, and it’s not a linguistic lapse, It’s a ceiling crack, a tornado breath. Orders are away, all the habits—off. The conscience’s nothing in every way, Night is falling down on every toff, That’s the final night: lose all hope of day. Quieten down, squall!—but it is still mad, It is painting the town, its streets and squares, And then leaves a desert so dry and dead, That Sahara's a garden if one compares. Now their dwelling place—full of awful grief And the broken fragments of stranger's fate— Is the only home, as the highest reeve Can’t revoke this sentence, cause it’s too late. So they wave goodbye to the hollow past, So they look for something they never met, Where the cyclone falls as the wall of blast Breaking off the wires by heavy tread. Where words can fracture an iron stave, Where clauses can make as alive as dead, Where’s nothing to do and no chance to save Cause he’s read this letter, already read.

Вот письмо, лежащее на столе. Заоконный вечер, уютный свет, И в земной коре, по любой шкале, Никаких пока возмущений нет. Не уловит зла ни один эксперт: Потолок надежен, порядок твёрд — Разве что надорванный вкось конверт Выдает невидимый дискомфорт. Но уже кренится земная ось, Наклонился пол, дребезжит стекло — Все уже поехало, понеслось, Перестало слушаться, потекло, Но уже сменился порядок строк, Захромал размер, загудел циклон, Словно нежный почерк, по-детски строг, Сообщает зданию свой наклон. И уже из почвы, где прелый лист, Выдирает корни Бирнамский лес И бредет под ветреный пересвист Напролом с ветвями наперевес, Из морей выхлёстывает вода, Обнажая трещины котловин, Впереди великие холода, Перемена климата, сход лавин, Обещанья, клятвы трещат по швам, Ураган распада сбивает с ног, — Так кровит, расходится старый шрам, Что, казалось, зажил на вечный срок. И уже намечен развал семей, Изменились линии на руке, Зашаталась мебель, задул борей, Зазмеились трещины в потолке, И порядок — фьють, и привычки — прочь, И на совесть — тьфу, и в глазах темно, Потому что их накрывает ночь, И добром не кончится все равно. Этот шквал, казалось, давно утих, Но теперь гуляет, как жизнь назад, И в такой пустыне оставит их, Что в сравненье с нею Сахара — сад. Вот где им теперь пребывать вовек Где кругом обломки чужой судьбы, Где растут деревья корнями вверх И лежат поваленные столбы. Но уже, махнувши на все рукой, Неотрывно смотрят они туда, Где циклон стегает песок рекой И мотает на руку провода, Где любое слово обречено Расшатать кирпич и согнуть металл, Где уже не сделаешь ничего, Потому что он уже прочитал.

Let’s praise the desperates. In practice, due to us There is someone who likes to labour here. The livemen quarrel, enter into fuss, Give birth to new and look for handsome fere, Avoid the darkness and protect the arse. We are the city power, twilight gear: It’s winter who have opened our pass. Let’s praise despair. Its genetic code Enables it to pass from one to heir. Who tries to make a vaccine—rambles near, But cyclonite—the only they have got: Test samples (kept in hospitals) are rare. And those who die, of course, are native here: Newcomer is robust as derby pot. Let’s praise departed. Happy sailing, bye. The taximeter's going overboard. The vessel is aswim. We hope and try To save it, cause we are a painful load For ocean’s backbone, so the Ark is broad And closed for single persons that is why We’re always unredeemed. Don’t worry, aye. Let’s praise the Patria. It hoists us every day And tells the facts about guns and roses, About cold and heat, about roads, About parents, angels, costs, X-ray. Despair, we’re invulnerable—rouse us. We are your valiant army. Your array.

Хвала отчаявшимся. Если бы не мы, То кто бы здесь работал на контрасте. Пока живые избегают тьмы, Дерутся, задыхаются от страсти, Рожают новых и берут взаймы, Мы городские сумрачные власти. Любимые наместники зимы. Хвала отчаянью. Оно имеет ген И от отца передается к сыну. Как ни пытались вывести вакцину — То нитроглицерин, то гексоген. В больницах собирают образцы, ну И кто здоров и хвалит медицину — Приезжий. Кто умрёт — абориген. Хвала отчалившим. Счастливого пути. Погрузочный зашкаливает счётчик На корабле — ко дну бы не пойти, У океана слабый позвоночник. В Ковчег не допускают одиночек, И мы друг к другу в гости к десяти Приходим с тортиком. Нас некому спасти. Хвала Отчизне. Что бы без неё Мы знали о наркотиках и винах, О холоде, дорогах, херувимах, Родителях и ценах на сырьё. Отчаянье, плоди неуязвимых. Мы доблестное воинство твоё.

And she says: “Go faster, go quickly and go alone with the other one, let you step from grass then to stone, cause a lot of girls are like me, it’s well known, candles on a pie.” Then he’s laughing: “It’s better with you, as well you may kiss me or take my soul to hell, if you want to leave me, don’t forget to tell: then I’ll softly die.” And she says: “Why do you want to die? You’ve to play, to sing and, of course, to fly, take your chord, your note, be the best night-light, leave me now, my love.” Then he sighs: “I want you to understand that to leave you is equal to find the end, to take off my skin and to lose my land, like to strangle a dove.” And she says: “You’re everything, and who am I? You’re a hero, I’m upstart, a dragon-fly, play your music, your trumpet, your magic eye, open now your score!” So he plays and sobs as a midnight surf: “If you want, I’ll give up, and I will serve, throw the oboe out, I’m yours, myself, do you want some more?” “It’s a war with melody, it’s endless war, so I ask my music – take, please, one more, I will give you my heart, my kernel, my core, take off your defence!” And she says: “Oh, we are together, right, but I’m nowhere, seeing the only night, and I’m looking for gold, for rhyme, for light, but without sense.” And she says: “My life is the whole defeat, there’s a fire inside me, a piece of shit, there’s dystonia, gastritis, and it is the only wealth…” He is roaring: “You’re obstinate like Big Ben, when you sell me—excuse me, I don’t know, when—buy the noting paper and aspen pen—I’ll place you to this waltz.” “And I’ll place you, I’ll put you to this sunny mix, outlining thin contour without dislike and miss, to this light, to heaven, to somewhere, to this mist, you’re my lonely due. If you want, you’ll never then be a single, you will be my music, will be my string, right, you’re footstep, and as me—I’m wing, but I am—for you.” So I whisper: look, this is stillness’ end, we have lots of wine, and we can expand our life, and night, our lightning, and everything that sleeps. So I whisper, I sing her, I always swear, that I’ll never leave her, that I am here, that I’ll turn the World over—for you, you hear?—and she’s quietly born between lips.

А она говорит: «Иди уж тогда один, или с кем угодно — но всё-таки ты иди, а таких, как я, говорит — в общем, пруд пруди, миллион на рупь». Он смеется: «Я пригрелся к твоей груди, хоть целуй меня, хоть в ад за собой веди, а уйти решишь — так всё же предупреди, я тогда умру». А она говорит: «Куда тебе — умирать? Ведь тебе играть и публику собирать, ты аккордом бей и диски свои пирать, а меня — пусти». Он вздыхает: «Ну, вот как тебе объяснять — ведь с тобой проститься — то же, что кожу снять, как в ладони стрекозу закрутить и смять, как дитя растить». А она говорит: «Куда мне теперь к тебе? Ты герой, — говорит, а я выскочка и плебей, вот играй, говорит теперь на свой трубе — открывай свой счет». Он рыдает и поет, как ночной прибой: «Ну вот, хочешь, — говорит, — разобью гобой, мне плевать, — говорит — вот я ведь уже с тобой, так чего ж еще?» Я ведь с музыкой, — говорит, всё веду войну, я кричу в ее горячую пелену, мол, прими, говорю, впусти, мол еще одну, по знакомству, так. А она говорит: «Мы вместе, а я нигде, я сушу слова на старой словороде, я копаюсь в их горячей гнилой руде, но опять не в такт». Я ведь вечно пораженщина — говорит, я живу — да вот внутри у меня горит — у меня ведь дистония, нефрит, гастрит — ну, куда до вас. Он хохочет: «Да, в обиду тебя не дашь, но когда ты, дорогая, меня продашь, то купи бумаги нотной и карандаш, я впишу тебя в этот вальс. Я впишу тебя в свой солнечный разнобой, тонким контуром, щекой на ветру рябой, в этот свет, далекий страшный и голубой, в эту даль и боль Чтоб когда захочешь — быть тебе не одной, чтобы быть тебе и нотами и струной, у тебя выходные, а у меня входной, но ведь я с тобой». Я шепчу ей, что кончается тишина, что смешна вина, что чаша полна вина, что заря бледна, что ночь впереди темна. Что закат — в дугу... Я шепчу ей, что пою ее и кляну. Что я ради нее, что хочешь, переверну. Что боюсь ее, никому ее не верну. И она тихонько рождается между губ.

Thought if you can, you'll cry and you’ll really plung everywhere around becoming deafer. Nothing to say except “oh my God, that’s rung down the ladder” so, Master, spare them, leave it. Let them live quietly: nothing at all to worry. Let all them catch the smiles at oval window, let their life be usual, everyday, boring: Master, let them survive this destroying winter. Master, you see the hole in front of your stare, So where is now your greatly praised volition? Master, let me visit them with no care, Speaking to them without tensing a vision. Let them live roaring and buying woollen wear for all who need it, and let them find their gloria, then watch them listening the flautists on Raekoja Square, or feeding cats in front of Soldier memorial. Imagine, Master, it’s automn, it ‘s yellow masque, And leaves are yellow, and steps are short and tender. So, Master, help them, we can’t entreat, we ask you— For each of them—we ask you to be a defender.

хоть зареви навзрыд, хоть в разнос пойди, только б не видеть выкриков площадиных ничего не осталось, кроме господи, господи, господи, ничего не сказать, кроме господи, пощади их дай им спокойно жить, засыпать спокойно, просто ловить улыбки в окне овальном просто ходить и жить в полумраке комнат господи, господи, только не убивай их, Господи, да под носом твоим прореха Боже, где сейчас твоя Божья воля? Господи, дай когда-нибудь к ним приехать, чтобы не озираться при разговоре, дай хохотать, покупать шерстяные платья господи, чтоб себе разрешить когда-то Слушать флейтистов на Raekoja Platz'е Кошек кормить под памятником солдату. просто представь себе: тишина. и осень желтые листья, ласковые шаги и... господи, мы не можем молить, мы просим господи, мы молчим. только помоги им.

That's the order of epoch—excuse my pathos—there’s no way to escape, saying “Stop! No more!” Though her war must be Trojan, but—holy Jesus—Helen spends spare time at another war. There is no “if” or “when,” only “do it faster,” that’s no time for indulgence: you don’t forget: she is placed to the “Iliad” by honest Master as a unit mobile, an idle splat. If you think it’s too strict, go away from here. There’s nowhere to run: try to reach this board. Forty three coming now through the Lord timetear, but the Lord is—for Helen—the hollow word. Don’t recall your high schools cause it doesn’t matter, you are taught by this conflict, by endless war, everybody’s condemned, all the words you splatter have the aim to convince them: that’s all, no more. It's a work, office work, with no doubt and fear you will get what you merit and what you need. So it’s senseless to write as you know, my dear: cause within the blockade there's no one to read. Nor a man meet you friendly inside the circle, nor a woman present you a lovely bunch. You remember your placement is simply local: the graveyard of Smolensk as a final launch. Twentieth century pass: it is right, believe me, bite your lips, but resist if you want to live. All the trojans and greeks can’t get over limit, Helen’s not for those heroes: they never lift such a load, because they exist for frame or for high-flown sleights-of-hand, ostentatious thirst… Helen finds her “Iliad” without Amor: Leningrad, forty three from the Jesus’ birth.

Дан приказ, извините за пафос, веком: здесь нельзя отбояриться — «не по мне». А за эту б Елену сражаться грекам, но Елена сейчас на другой войне. Здесь не «если б да кабы», а только «надо», не бывает поблажек и полумер, а Елена записана в Илиаду — «полевой подвижной», вот и весь Гомер. На войне не бывает излишне строго, только так — вот те планка, давай тянись. На дворе сорок третий с рожденья Бога, но Елена, естественно, атеист. Здесь не вспомнишь о том, что была б ученым — здесь любой изначально войной учен, и давай уговаривай обреченных, что никто в самом деле не обречен. Это служба — служить и стоять на мысли, что когда-то — заплатят по всем счетам, и домой не писать никаких там писем — на Васильевском некому их читать, и никто никогда тебя там не встретит, не подарит цветы, не махнет рукой, ты отлично запомнила, что от Третьей до Смоленского кладбища — да-ле-ко… Впрочем, так и бывает в двадцатом веке — так, чтоб губы кусать, но вставать с колен. А троянцы какие-то или греки — чем они заслужили таких Елен? Слишком много в них было дурной бравады, слишком выспренни нынешним их слова… У нее Илиада — под Ленинградом. На дворе сорок третий от Рождества.

You know, that’s a dream to become a fantastic “Hubble” Forgetting for good all the turbid railways and buildings, And watching—without misgivings, disgust or scruple— The cosmic phenomena—excellent Senior’s biddings. To find my place, to discover my own orbit: Don’t refer to cases I fell as a toper down, Don’t mention the turbulence, quickly forget the obit, And carry the world really stern from it’s heels to crown. You know, it’s a way to become an expensive plaything That’s taken in arms of researchers and science pillars, Without desire or will taking random, passing And casual aim at the vault of my heaven’s villas. Then watching the beautiful dancing of worldwide Graces, The birthday of Venus in magical froth of Heaven, Cause—sorry!—some other may win interstellar races, Some other may find Milky Way and it’s starry haven. You know, it’s not easy to value the chanses, ranger, Becoming a silent machine, scientific golem… I wanna to stay a bit closer to Senior's manger, That’s why telescope is a way to resolve this problem.

А мне бы хотелось стать телескопом «Хаббл», Забыть навсегда тяготящую муть столицы И просто — без всяких «если бы», всяких «кабы» — Во тьму устремлять стекленеющие глазницы. Занять своё место, нащупать свою орбиту — Плевать, сколько раз меня грубо к земле клонило, Трясла турбулентность, мельчило земное сито, А мир похвалялся в мешке утаённым шилом. Да, мне бы хотелось стать дорогой игрушкой В руках чудаков, безупречных столпов науки — И как бы безвольно, нехотя брать на мушку Небесных актёров божественного кабуки. Следить за безумным танцем вселенских граций, Рожденьем Венеры в кипящей межзвёздной пене — Пусть тем, кто ловчей, — не мне — предстоит скитаться По пыльным тропинкам туманностей и скоплений. И можно, конечно, взвешивать шансы строго, Пытаться вписать себя в рамки стандартной схемы... Но мне бы хотелось — просто поближе к Богу, А стать телескопом — для этого — не проблема.

Leaving now or leaping in dark nowhere Are the pointless actions of equal rank, Cause your breathe in silent and viscous air Is a sound of spring, of its ring and tang— Overdose of love is a prick of pang Since my life is narrow for it I care Love’s a lonely stone on the river bank. Well, the most important of lifetime treasures Is so easy—easy to waste for good. Here’s a snowy platform in white and azure, And I’m slowly moving to bed; my measures Don’t permit to change my enamoured mood, And I ask my mind: let me have a leisure, While it calmly raises me on a rood. Just a subway stage up to railway station. Just an easy language I can’t translate. I—thank God!—decided (a bit) to ration All the words I want to evacuate From my heart. But sorry, it is too late! There’s no time at all for evacuation, So just wait a little, just sit and wait. And the city’s ice cools my hands and throat, And there are no birds in the empty sky, And nobody knows where you hide a boat, Cause you leave no marks seen without light, We’re unapparent, sorry, I cannot lie— The greyhound time lose the trace and road— Time to say “good bye.”

Мне сейчас уехать, как прыгнуть с крыши. У моей печали не видно дна. Я молчу и слушаю, как ты дышишь. Я смотрю и думаю, что весна… Что любовь бывает, как смерть, одна. Да и той бывает порою слишком, Если жизнь для неё тесна. Что важней всего, то всегда некстати. Что всего дороже, легко отнять. По перрону снег размело, как скатерть. От стены добраться бы до кровати — Я не знаю, что здесь ещё менять. И когда я думаю: «хватит, хватит», — Обрывается что-то внутри меня. На метро две станции до вокзала. Твой язык на мой непереводим. Хорошо, что главного не сказала, Этих слов и так уже пруд пруди. И волокна лопаются в груди (ты попала, девочка, ты попала), Посиди тихонечко, посиди. Этот город за ночь в меня вмерзает, И под белым небом ни птицы нет. Здесь никто ничего о тебе не знает — Если в целом доме погашен свет, Мы почти совсем лишены примет. Время нервно мечется, как борзая, Потерявшая след.