Стихотворения по годам

Кружатся по ветру золочёные листья, Небо столичное опостылело вовсе. Я — не художник, мне перо — ближе кисти, Вот и приходится мне описывать осень. Осень на севере, на югах — и подавно, Золото плавится и становится медью. Мимо проносятся Катерины и Анны, Сельские пышечки и московские леди. Медь превращается в провода и монеты, Медь наполняется электрическим током, Медь растекается по столбам и куплетам, Рвётся из города в провинциальность востока. Мимо проносятся километры дороги, Речки невзрачные, невысокие горы, Все эти мелочи, и, в конечном итоге, Медь из провинции возвращается в город. Трогаю пальцами телефонную трубку, Мучаясь в поисках подходящего слова. Я на вокзале, я заплатил за маршрутку, Чтобы отправиться на восток к Могилёву. Сколько бы ни было в этой жизни трагедий, Как ни менялись бы разноцветные лица, Золото кончилось, и пришло время меди, Время, в которое повезло нам родиться. Время рассыплется, и на Невском проспекте, Губы закусывая до пурпурной крови, Я обнаружу вдруг, что молчит моё сердце, Сердце, которое я забыл в Могилёве. Стань же мне центром на этой бурной планете, Стань адвокатом в суде последних вершизн. Платина кончится, и придёт время меди, Время, которое мы потратим на жизнь.

Ни щита, ни забрала — пуховая красная мантия, Постаревший король в ожиданье последней процессии… А когда-то — он помнит — была в его жизни романтика: Он, как маленький мальчик, за пухлыми бегал принцессами, Только цели преследовал он совершенно не детские И полсотни бастардов оставил по разным провинциям, От Мальмё добирался до южной весёлой Венеции, А под старость страну разделил между юными принцами. За прекрасную даму он дрался однажды с драконами, А точнее, с одним, причём мелким каким-то, потерянным, А прекрасную даму он сделал супругой законною, И в быту оказалась она ужасающей стервою. И в кровавые битвы порой он водил своё войско. Побеждал иногда; иногда и терпел поражения, Но в бою отличался железным, спартанским спокойствием, Принимая в который уж раз волевое решение. А на самом-то деле по жизни достаточно меньшего: И корону, и трон обменял бы король без зазрения На всего лишь одну, но прелестную, верную женщину, Он её бы любил, он слагал бы ей стихотворения. А бастарды, драконы, жена и пурпурная мантия Опостылели зрению так, что к чертям это зрение… …Потому как он бы предпоследним на свете романтиком, А последний романтик, — наверное, я, к сожалению.

Не смей, император, любить тишину и спокойствие, Ты должен восславить свой век серенадой сражений, Подмяв под себя закалённых гоплитов полозьями Далёкие страны. Ты должен в них видеть мишени Для копий и стрел, для бессчётных финтов ниже пояса, И нет никого, перед кем ты обязан склониться, От северных стран до столичного псевдоспокойствия. Тебя обожает империя, отцеубийца. И выйдя на бис на арену, цветами покрытую, Взмахни, император, мечом и изящным движением Пронзи обнажённое горло лежащему бритту и, Внимая толпе, прокричи о его поражении. Дорожную грязь твои воины в Африках нюхали, Ловили обрывки свободы в литой дисциплине, А ты обесчестил их женщин и сделал их шлюхами, На каждом углу продавая изящество линий. И вроде в роду твоём были герои великие, Поднявшие Рим на вершину всего мирозданья — Прозванье твоё нарицательным станет, Калигула, Не в силу того, что ты Рим восхвалял неустанно, А в силу того, что низверг ты в бездонные пропасти Величие самой прекрасной в Европе столицы. Ты бог, вероятно. Но в этом ни славы, ни гордости, Лишь тяжесть на плечи усталые, отцеубийца.

Хватает ли мне тишины? Молчания в трубке, шуршанья, Касания рук на прощанье, Последних морозов весны, Улыбки на тонких губах, Зрачков с чуть заметной смешинкой, Волос распушённого шика, Хватает ли? — это мольба. Хватает ли мне темноты, Округлой и мягкой наощупь, Такой — выражаясь чуть проще, — В которой присутствуешь ты, В которой присутствуем мы, Сливаясь в одно Междуречье На ночь, как на целую вечность В потоках струящейся тьмы. Хватает ли мне волшебства, Когда эти строки ложатся, Упорно пытаются сжаться В простые скупые слова… …Я полон твоей тишиной, Твоей темнотой и свободой, Колдунья прекрасного рода, Почаще встречайся со мной…

Представь: на развалинах древнего мёртвого Рима Ты встретишь случайно богиню Афину-Палладу. Она станет в вашем дуэте безустальной примой, Ты будешь носить ей цветы и слагать серенады. Она будет щурить глаза и показывать зубы В довольной улыбке дракона прекрасного пола, А ты, извиваясь, как червь, и сверкая безумно Зрачками по телу, её представлять будешь голой. Порой она будет мелькать соблазнительной ножкой, Но если ты ближе подступишь, мечом замахнётся И скажет: «Ну что ты, дурак, это я понарошку, Сходи-ка сейчас, принеси мне осколок от Солнца!» И ты, обожжённый, вернёшься с обломком светила, Поблекшим уже от отсутствия внешней подпитки, Она же опять усмехнётся: «Да я пошутила!», Тебя постепенно обчистив, страдалец, до нитки, А после исчезнет, сверкнув напоследок глазами. Неужто ты ждал от Афины другого расклада? И даже когда через год вы столкнётесь носами, Тебя не узнает богиня Афина-Паллада. Представь: среди сотен строений прекрасного Рима, Под солнечным светом, на тёплой и маленькой плаца Увидишь смешную девчонку по имени Римма, Протянешь ей руку и встретишь тепло её пальцев.

Мы не станем предтечами, милая девочка, Ни апостольской славы, ни нового Господа, Потому как для нас абсолютные мелочи — Эти высшие силы. Наесться бы досыта, Постелить бы сухие крахмальные простыни И в обнимку уснуть под иглу патефонную. Утруждать же себя неземными вопросами — Не по нашим умам. Шумом кажется фоновым Трепетание арф на высотах заоблачных, Разговоры бессмертных о наших деяниях… …И когда нас архангел попросит о помощи, Мы уютно поёжимся под одеялами…